November 26th, 2007

я

Дружить

Я любила его без памяти.  Как родного. 

Мне было лет 18, наверно, ему на пару лет больше. Общие знакомые, какие-то дни рождения, где кто-то посторонний дышал мне в шею, а я искала его глазами, и находила, и мы вместе, зажимая рот,  ржали над тем, что происходило. 

Я приходила к нему домой, и мне открывала тихая ласковая мама, и где-то там обитала тихая ласковая бабушка, а я была такая молодая и победительная, что мы там делали, у него в комнате, слушали пленки какие-то, говорили о чем-то, еще я курить ходила на балкон, и все это было весело, гораздо веселее, чем возвратно-поступательное занудство его приятеля, которого я держала исключительно ради приличия и который вскоре зачем-то на мне женился, хотя никто его об этом не просил.

Мне так хотелось тогда, в мои 18 лет, мне так хотелось, чтобы до подъезда, и чтобы не расстаться, и чтобы допоздна на лавочке, и с ним было именно так, до подъезда и не расстаться, и полночи на лавочке мы обсуждали его девушку, часы уже тикали, и мои часы тикали тоже, и дело совсем не в том, что в соседнем доме ворочался мой будущий якобы муж, дело совсем не в этом.

А дело все в том, что я как-то зашла к нему, мы собирались ехать в Солнечное загорать, зашла такая молодая и загорелая, в новом сарафане с оборками, и тихая мама вышла мне навстречу, и тихая бабушка материализовалась из своей комнаты, и обе они так просияли, так мне обрадовались, и на лицах у них до такой степени читалось, что мальчик наконец пристроен и здесь уж точно не пропадет, что я запнулась, как перед могилой, и убежала в своих оборках, и дальше все было уже не то.  

Я ведь всегда считалась завидной добычей, я была у них "Оскаром", у этих режиссеров одного фильма, а мне хотелось просто поговорить по-человечески и еще посмеяться, я любила тогда когда-то посмеяться.

Я и сейчас люблю его, как родного, вчера буквально виделись. 

Со мной дружить вообще - одно удовольствие.
я

Сильнее меня

 Она приходит в своей рубашечке, и несет свою подушечку, босиком и вся в кудрях появляется в дверях,  и какие-то секунды она стоит у изголовья со своей любовью, а потом сворачивается у меня под мышкой, и я нюхаю ее за ушком,  и она начинает уже посапывать и немедленно заезжает мне немаленькой уже ножкой по печени, теперь снаружи, да, потому что нечего, а теперь затылком по зубам, потому что нельзя, потому что нельзя прижимать ребенка к груди оттого что у мамы, видите ли, тактильный голод, оттого что мама уже одиннадцать месяцев никого, кроме нее, не трогала руками и не гладила по волосам, не для того она родилась на свет, совсем не для того, а если кто об этом забывает во сне, то того просто спихивают с кровати на пол, силы-то есть уже, слава богу.