September 23rd, 2007

я

Инвентаризация

 
Есть мнение, что мир материальный есть отражение мира внутреннего, причем с хорошо налаженной обратной связью. Наведи порядок в комоде - и в голове он наведется сам собой, если уж наоборот нельзя.

Всякая уборка в конечном итоге сводится к отрясанию праха с ног и к попранию святынь. Сперва над каждым предметом долго вздыхаешь, а если рядом есть кто-то, кто не успел увернуться, то ему придется выслушать связанную с этими, скажем, тапочками новеллу. Если вы нормальный человек, новелла будет состоять из фразы "А в этих тапочках я еблась с таким-то...". Если нет, вы начнете свое повествование со слов - "Лето в том году выдалось жарким...", а минут через десять собеседник ваш сорвется за пивом.

Потом, впрочем, дело пойдет веселей, и пуговицы от вашей первой в жизни шубы, тетрадь со стихами, а также десяток Барби фрагментарно, и пачка писем от какого-то Гюнтера (кто это?), и прочие приветы с того света отправятся на помойку в рабочем порядке и без всяких придыханий. Если вы что-нибудь и пощадите, то это будет совсем не та вещь, над которой вы в свое время тряслись и замирали, потому что приоритеты не стоят как поставили, а совершают относительно друг друга разные замысловатые перемещения.

Прежде чем удалить, я перечитывала каждую СМСку, я разматывала назад это время и отрезала от него по кусочку, и эти кусочки переставали быть. И угрюмые "Все нормально", и мирные "Доброе утро", и "Я тебя люблю", да, и это тоже, и "скучаю так, что все валится из рук" - назад, назад, где-то тут было главное. Молодое и радостное "когда ты освободишься?", даже это в корзину, не то.

Я оставила самое первое сообщение. Оно было очень простое.

"Я здесь."

Вот это и было самое главное. Собственно, почему было? Есть..

я

King Midas

 Куда себя деть и что с собой сделать, когда об этом нельзя, а не об этом - невозможно, только молчать и ждать конца, и пусть это пламя пожирает тебя изнутри, но я знаю способ, мне подсказали.

Надо пойти туда, к реке, где никто не увидит, и упасть на колени, и опустить лицо, распластаться ниц, как женщина над младенцем или как жрец на молитве, и выкопать ямку, и все ей рассказать, так многие делают, теперь-то я знаю. Потом там вырастет тростник, и станет дудочкой, и все все узнают, но это будет уже музыка, а совсем не про уши, господи, что мне уши...

Я прихожу туда, в эти заросли, никому, никому уже не найти это место, а я его помню, я раздвигаю стебли и ложусь ниц, и говорю с землей, и плачу ей о том, как жестоко меня обманули, как все, к чему я прикасаюсь, становится сияющим и драгоценным, но совершенно, совершенно бесполезным, ни съесть, ни печь растопить, ни ребенка завернуть - только смотреть, только смотреть...

И потом я лежу там без сил, и знаю, что завтра приду снова, и золотой тростник поет над моей головой.