May 18th, 2007

я

Дни и ночи

Там была такая горка между двух огромных отелей, такой живописный утес, вид с него открывался ошеломительный, а вечером он переливался огнями и манил нездешним счастьем, там был ресторан. Понятно, что при таком расположении отбою не было ни днем ни ночью без всяких усилий со стороны владельца, владельца звали Исмаил. Был он небольшой, но какой-то чугунной, свинцовой плотности при маленьких руках и ногах, тот самый средиземноморский тип, которому недоставало только лаврового венка и сандалий, вместо них имели место лакированные туфли и белая рубашка, униформа ресторатора, варвары давно пришли и толпами обедали в его заведении, особенно налегая на пиво.

Поскольку от германских племен так и так не было отбою, он не сильно переживал насчет доходности заведения и проводил вечера в меланхолии, для этого имелась специальная музыка, всегда одна и та же. Я потом ее слышала снизу, от своих пальм, и узнавала, и шла на этот зов. Только я шла не в ресторан, не наверх по крутой лестнице без перил, я шла на берег и садилась на песок, и смотрела на прибой, а музыка доносилась сверху, с горы, и была она для меня.

Потому что он видел меня сверху и приходил, и мы любили друг друга на песке, ни говоря ни слова. И я ему радовалась, и он каждый раз не хотел меня отпускать, там не было ни прошлого, ни будущего, на этом песке, там были только мужчина и женщина, которые рады друг другу, а сверху все звучала эта мелодия, от которой хотелось повеситься, и там, на горке, мигали разноцветные огоньки, а здесь, внизу, был кромешный мрак и битье воды о берег.

И я говорила себе - все правильно, вот так все и должно быть.

А потом как-то поутру я вывела ребенка на пляж, устроила то и это и вдруг посмотрела наверх. Он стоял на самом краю и смотрел на нас. Все время, пока мы возились на пляже, пока я бегала с водичкой и с панамкой, пока мы барахтались в прибое, пока я таскала ребенка туда и сюда по горячему песку - все это время он стоял на краю и смотрел на нас. И так было все дни.
я

Умножая умножу

Пьем пиво с Танькой в ресторане Домжура, он все такой же кошмарный. Когда-то мы с ней пили здесь кофе, деградация налицо, причем во всем - тогда ее статьи были не хуже моих, теперь у нее джинсовая точка на рынке в Автово. Обо мне и говорить нечего.

- А Костя опять в Германии... - тянет она в тоске.

Мне ли не знать, что он в Германии, он у меня учится. Костя - крепкий и толковый жулик по растаможке, у него три БМВ и жена Машка. Как они умудрились с Танькой познакомиться, для меня загадка, но последние полгода Танька ходит как подбитая, выкрасилась в черный цвет и неделями не навещает свою лавочку, продавцы там уже не знают, что еще украсть.

- Знаешь, - говорит Танька после первой кружки, - я ее ненавижу.
- Кого??? - пугаюсь я.
- Да жену его. Вот почему, нет ты скажи, почему жизнь так несправедлива??? Почему не я его жена??? Ведь мы созданы друг для друга!!!!

Так. Таньке больше не наливать. Я знаю Костю несколько лет, и на месте его жены я бы повесилась в чулане. Пытаюсь объяснить это Таньке, но у нее своя правда.

- Фигня. Ты ничего не понимаешь. Со мной он был бы другим. И вообще, она стерва и заедает его жизнь. Я, правда, ее не видела, но я знаю, что это так.

Я отлично знаю Костину жену. Она на десять лет моложе Таньки. Бедная Танька.

- Таня, да что тебе его жена, в самом деле? Любишь ты типа его, а думаешь всю дорогу о жене. Нелогично.

Танька машет официанту, появляется коньяк. Я внутренне зажмуриваюсь. Сейчас начнется.

- Понимаешь, - задумчиво начинает Танька, и у нее вдруг делается нормальный голос, и она снова становится той Танькой, от чьих фельетонов все рыдали, долой джинсы, инспекции и выручку, долой козла-охранника, и квартирку в Колпино, которую она вымучила, таская товар буквально на своем горбу - тоже долой, это моя прежняя подруга, красивая и талантливая, она не разучилась говорить, оказывается.

- Понимаешь, - говорит она, - она живет мою жизнь. Когда-то что-то сбилось там, в движении светил, - говорит она, - и двух детей подменили. И теперь принцесса пасет гусей, а кухаркина дочь спит на ее простынях.

При слове "спит" глаза ее наполняются слезами. Графинчик уже наполовину пуст.

- Танька, ну при чем тут гуси??? Машка, между прочим, тоже неплохо пасет гусей. - пытаюсь я восстановить справедливость. Машка торгует итальянской обувью, в свое время Костя купил ей магазинчик на улице Жуковского, как было принято в его кругу, и она сумела сделать его доходным, и теперь у нее этих магазинчиков четыре.- И вообще, ты всего добилась сама, ты круче, - говорю я, стараясь не смотреть ей в глаза.

- Да-а-а, - завывает Танька, - вот если бы мне в свое время кто-нибудь помог...

Я напрягаюсь в поисках позитива. Наконец меня осеняет:

- Танечка, ну что ты расстраиваешься. Да пусть Машка сидит со своими магазинами. Главное ведь не это. Хрена ли ей в магазинах, если он ей изменяет? А любит-то он тебя!

- Так ведь мне-то он тоже изменяет, - говорит Танька неожиданно трезвым голосом.

- Господи, с кем??? - не врубаюсь я.

- С ней. - Танькины глаза становятся совсем как раньше.


Это было пять лет назад. Я была тогда совсем еще несмышленая.
я

Трость, ветром колеблемая

Тело все чует первым. Его не обманешь. Душа еще трепыхается, и заглядывает в глаза, и плачет, и надеется. А телу уже холодно, оно вжимается в стул, или в стену, или само в себя, оно отшатывается, и закрывается руками, и выпрямляет спину. Оно обнимает другое тело и ищет, ищет в нем то, что оно любит, то, что оно хотело обнять, и не находит, и печально и отстраненно ощупывает пустую оболочку, то, что оно хотело обнять - оно уже не здесь, здесь уже нечего обнимать.

Он идет от станции по пыльной дороге, в ботинки набились камешки, еще поворот, вот знакомое дерево, и еще одно, уже близко, сейчас он завернет за угол и увидит тот дом и ту калитку, почему в этот раз сердце не поет, всегда, всегда оно пело, когда он видел это дерево и знал, что уже близко. Все как всегда, только сердце не поет, странно, почему его никто не встречает, всегда встречали, бежали навстречу, бросались на шею и замирали, а потом вздыхали, робко и утоленно, как ребенок, который наплакался, за этим он и приезжал снова и снова.

Калитка не заперта, и дверь тоже, но ему уже не по себе, когда он входит в сени, вот его тапочки, и половичок, ему становится зябко. Почему-то он не пытается позвать, он тихо, уже все понимая, обходит все комнаты, все на своих местах, это не было бегством.

Потом, поздно ночью, он сидит за столом и громко разговаривает сам с собой, и пытается петь песни, и даже разбивает пару стаканов, один об пол, другой о стену, он ждет шума и грохота, а они разбиваются с нежным тихим звоном, и тогда он начинает плакать.
я

Путь самурая

Один мальчик никогда не ел шоколада. Т.е. когда-то он его ел, но вмешались разные обстоятельства.

Во-первых, папа с мамой объяснили ему, что настоящие мужчины шоколада не едят, они любят суп и манную кашу. Пшенную тоже.

Во-вторых, мальчик мечтал когда-нибудь стать знаменитым спортсменом, боксером там или гонщиком, он еще не решил, но о шоколаде ни там, ни там речи не шло, диета и нагрузки, путь самурая, короче.

Кроме того, у мальчика нашли то ли диабет, то ли что, шоколад был противопоказан категорически, и в доме его просто не держали из соображений гуманизма. Поэтому мальчик его практически не хотел, он как-то не попадался мальчику на глаза.

Так вот.

Однажды в гости приехала тетя, она вселилась так конкретно на месяц, мама еще много вздыхала на эту тему. Эта тетя мало того что вселилась, она еще, поганка, жить не могла без шоколада и привезла его с собой жуткое количество. Будучи проинструктирована, она спрятала все это дело в буфете, дурочка.

Мальчик, естественно, в первый же день все нашел и попробовал. Это оказалось так вкусно, что мальчик чуть не рехнулся. Он, собственно, и рехнулся, потому что не мог уже думать практически ни о чем другом и только и делал, что таскал шоколад из буфета. При этом он очень заботился о том, чтобы вернуть упаковку в прежний вид, чтоб было типа незаметно. Получалось не всегда, но он очень старался.

При этом мальчик чувствовал себя ничтожеством и негодяем и в среднем каждые четыре дня давал себе клятву впредь не притрагиваться к шоколаду и даже зарекался смотреть на буфет. Еще он придумывал себе разные наказания, типа стоять перед буфетом, но не смотреть на него, короче, работал над собой как бешеный.

Но на следующий день все повторялось, дверцы буфета были вечно перед носом, а если где есть дверцы, то они непременно откроются, хоть ты удавись.

Таскать по кусочку было невыносимо, путь самурая предписывал совсем иную жизненную стратегию, и в конечном итоге мальчик извелся окончательно и принял решение больше не мучиться, а просто сожрать весь шоколад из буфета. Там было, в сущности, не так и много.

Он доставал плитку за плиткой, цинично, не таясь, распечатывал их (взрослые ушли на базар за курами) и запихивал в рот сколько поместится. Спустя где-то полчаса неземного, волшебного счастья он поймал себя на том, что больше не хочет. Он обожрался.

Вот и отлично, думал мальчик, я победил это наваждение. Теперь я не буду все время хотеть шоколада, я буду хотеть его только когда захочу. Так думал мальчик, начитавшийся про путь самурая, больные дети вообще много читают.

И он действительно никогда больше не хотел шоколада и не думал о нем. Он умер вечером того же дня, взрослые еще не вернулись с базара, вернее, после базара пошли еще за вином, и некому было вызвать «скорую», а сам он не умел.

Он был еще, в сущности, совсем маленький.
я

Double Penetration

Знаешь, ты мне сразу понравился. Я сразу поняла, что это ты.

Еще даже до того, как ты взял меня за руку и увел оттуда, нет, гораздо раньше, еще когда ты только вошел и вертел головой, словно искал кого-то, я сразу поняла, что это ты, и кого ты ищешь, тоже поняла.

Не надо, я сама, там сложная застежка, я сама, вот так, теперь ты меня видишь, ты ведь тоже сразу меня увидел, ты просто боялся ошибиться и оглядел сперва всех, кто там был, и только потом подошел, а я знала, что ты подойдешь, я ждала, что ты подойдешь и скажешь - пойдем со мной, не бойся, теперь все будет хорошо. И ты подошел, и сказал это.

Я знала, что так будет.

Какой он у тебя большой, господи, нет, что ты, я совсем не боюсь, можно я его потрогаю, никогда такого не видела.

Нет, не сюда, так ты мне просто легкое пропорешь, дай я тебе покажу, вот сюда, да, вот так.
я

В дверях

Мы стоим в дверях, и я держу ее в руках, и глажу ее плечики. Забираюсь снизу под свитер и глажу ее шершавую спинку, и глажу, и глажу, и обхватываю ладонями все ее тельце, странно, она ведь не худенькая, почему она кажется мне такой маленькой...

И спереди тоже, не там, где грудь, а там, где сердечко, а она гладит меня своими ручками по лицу, и по затылку, и лицо у нее все переливается, переливается радостью и таким доверием, у меня просто сердце останавливается от любви и от нежности к ней, такой маленькой и честной.

И она обхватывает меня за шею, обнимает так крепко, что вся дрожит от усилия, и прижимается своей бархатной щечкой, и прячет лицо у меня за плечом, она думает, я не знаю, какое у нее делается лицо, когда я его не вижу.

А я знаю. У меня такое же.